Профицит зерна в Сибири вырос до 9 млн тонн, но важный рынок — Китай — уже к 2030 году нарастит собственные мощности и перестанет быть импортером. Вице-президент «Опоры России» Сергей Соколов объясняет, почему сейчас нужно делать ставку на Юго-Восточную Азию, а угольные порты перепрофилировать в зерновые, а также какие изменения нужны в налоговом законодательстве и как маленьким хозяйствам безопасно войти в большой экспорт.

«Эволюция началась»

— Как вы оцениваете текущую ситуацию с профицитом сельхозпродукции в Сибири?

— Экономико-географическое положение Сибирского федерального округа обусловливает то, что профицит сельхозпродукции при небольшом количестве населения начинает оказывать давление на всю отрасль. Государство через инвестиции добилось высоких результатов профицита, в частности продукции растениеводства: если буквально 6 лет назад он составлял скромные 3-4 млн тонн зерновых, то сегодня – 8-9 млн тонн. Это уже объем, который превышает и внутреннее потребление, и производственные мощности.

— Вы не раз подчеркивали, что китайский вектор для сибирского АПК — самый важный. Как оцениваете динамику экспорта в КНР на фоне открытия новых ниш?

— До «поворота на Восток» Китай был представлен на уровне многих посредников. Напомню, что только в 2015 году было подписано соглашение по поставке продукции из четырех регионов, в том числе Алтайского края.

Сергей Соколов.

Предоставлено Сергеем Соколовым

Долгое время даже такой возможности не было. Китай — крупный, но очень самодостаточный рынок. При сборе 140 млн тонн зерновых в России у Китая – 700 млн тонн. Дефицит у него – всего порядка 20-25 млн тонн. И по национальной программе компартии его закроют уже к 2030 году.

То есть Китай – это рынок с горизонтами. Сейчас очень удачный момент, чтобы наладить именно партнерские отношения. Но далее из сырьевого сектора, который преобладает в Сибири, нужно перестраивать звено на производство хотя бы базовой продукции переработки. Эволюция уже началась.

Мы ярко видим это на примере рапса. Никто им не занимался, советский план не предполагал его культивирование здесь, не было ни техники, ни систем хранения — ничего. 6–8 лет назад Китай дал стимулирующую цену, вмешался в структуру посевов, вытеснил традиционные зерновые. В прошлом году в Сибирском округе под рапсом было 1,35 млн гектаров, больше, чем в других округах, хотя Сибирь — не лучшее для него место. Сыграло роль выгодное территориальное положение.

Пару лет назад, чтобы защитить российских инвесторов в переработке, вывоз сырого рапса ограничили двумя регионами. Ключевой продукт — это рапсовое масло, оно, а не рапс, выезжает из Сибири большими объемами – добавленная стоимость остается здесь. Спрос стабильный, себестоимость производства – 15-16 тыс. рублей за тонну. Продавать дешевле 30 тыс. рублей никто не будет – благодаря китайским потребителям маржа выходит стопроцентной.

Перспективная продукция – кормовая мука. Делать ее можно уже на готовых производствах. В СССР появилось большое количество мощностей по классической переработке, в 1990-е люди вкладывались в малоформатные мельницы. Плюс в силу погодных условий у нас нередко вырастает достойное зерно, но не мукомольного качества. Можно использовать и неклассную пшеницу, и неклассный ячмень, потому что по сути это основа и подложка для производства комбикормов.

Пивное сусло готовится из ячменного солода в особом баке — заторном чане.

Анна Зайкова

В Китае эту муку готовы покупать. Процессы в их стране дорогие, дешевой рабочей силы уже нет, зарплата – 1 тыс. долларов минимум.

В Казахстане все это быстро поняли и менее чем за пять лет вышли на объем поставок в 2 млн тонн в Китай. У нас тоже есть все для экспорта. Предпринимателям остается консолидироваться и заниматься самопродвижением. Договариваться, вкладываться в пиар, укреплять бизнес-контакты. К любой бумаге надо приделывать ноги.

Сейчас активно занимаемся пшеничными отрубями, завершается аккредитация, готовимся к экспорту в Китай. Без этого покупателя Алтай оставался бы заложником. Делать с этой побочной продукцией нечего, приходится везти через всю страну в порты Черного моря. С учетом железнодорожного тарифа работают почти в ноль.

Маленькая поправка в Налоговый кодекс

— Кстати о транспортных расходах. Как вы оцениваете сегодняшние меры поддержки бизнеса?

— У нас есть замечательные меры поддержки несырьевого экспорта – минимум 25% от затрат. По некоторым приоритетным направлениям – до 50%. Допустим, по мясомолочной продукции в Африку или Латинскую Америку. Но, конечно, объема финансирования на все не хватает. Вместо 15 млрд в этом году выделили 10 млрд рублей, при том, что расходы на логистику после 2022 года выросли. К слову, экспорт субсидируют во всем мире. Сохранение объемов поддержки – это условие динамики выполнения нацпроектов.

Требуется и поддержка на региональном уровне. Например, по некоторым приоритетным позициям, скажем, при экспорте муки, имело бы смысл поддерживать алтайских производителей через субсидирование части транспортных расходов. Причем не разово, а системно: сначала проанализировать мультипликативный эффект для экономики и для самих крестьян. В сегодняшних условиях это была бы очень полезная мера.

Кроме того, стоит обратить внимание на удачную международную практику, связанную с налогом на добавленную стоимость. У нас экспортер покупает у завода товар с НДС, а потом ждет четыре месяца возврата денег, которые могли бы оставаться в обороте. Зачем временно терять 20%, если можно на них сразу купить и экспортировать больше продукции?

Вагоны-зерновозы на железнодорожной станции.

Altapress.ru

В ряде стран звено с заморозкой денег исключили. Экспортер его не платит, но обязывается вывезти продукцию за пределы страны в течение 90 дней. Так сделали, например, в Турции, и у них произошел прорыв в объемах экспорта.

Маленькая поправка в Налоговый кодекс при дороговизне капитала была бы очень полезной. Сегодня уровень автоматизации налоговой службы позволяет сделать все прозрачным.

«Этих рынков на века хватит»

— Какие еще вы видите перспективные направления, помимо Китая? Может быть, из Азии.

— Абсолютно перспективное направление — Индонезия. 300 млн человек населения, лояльный для нас политический режим, понятный менталитет. Они с удовольствием бы покупали, если бы у нас были консолидированные партии зерна. Бангладеш с большим количеством мельниц сам стал поставщиком в соседние страны. Алтайская мука больше подходит Филиппинам, они ее хорошо потребляют.

Нужна накатка маршрутов через Дальний Восток. Абсолютный шлюз открылся бы при перепрофилировании хотя бы одного угольного порта под перевалку зерна – это несложно.

Рынок изменился, экспорт угля показывает убыточность, так что такую инициативу проявляет сам бизнес. Так давно поступили на Северо-Западе – бывшие угольные порты Высоцк и Усть-Луга превратились в зерновые. В Находке над этим работает одно из предприятий.

Экспорт в Индонезию, Вьетнам, Индию совершенно логичен для Сибири: Транссиб ведет прямо к кораблю. Panamax вмещает 50 тыс. тонн, фрахт 15 долларов за тонну — это вдвое дешевле, чем везти до Черного моря и в Турцию. И с этим можно мощно конкурировать с Австралией в Индонезии. Этих рынков на века хватит.

Михайловский элеватор

Из архива редакции

— Почему сам сельхозбизнес не идет к угольщикам с предложением кооперации?

— Все просто: зерно в Приморском крае не растет. На общих отраслевых встречах возникает обмен идеями: мне, аграрию, непонятно, как грузить большой корабль, им, угольщикам, — откуда взять зерно в Приморье. Это кооперация идей. Потом все ложится на математику. И основа здесь — бизнес, а не государство.

Оно готово к диалогу. Например, с 5 марта действует скидка на направления портов нескольких федеральных округов — Дальневосточного, Северо-Западного, Южного и Северо-Кавказского — 20% от части железнодорожного тарифа. Скидка пока символическая, но важен сам принцип – бизнес и государство научились считать.

Равный диалог между сельхозпроизводителем и экспортером — редкая история. Человеку от земли нужно помогать в выстраивании цепочек поставок. Очень редко в Сибири встречаются универсалы, которые сами и рынок посчитают, и сеять будут, и продадут. Максимум — на внутренний рынок.

«Девятая очередь для зерна — это атавизм»

— А как быть с доступом к инфраструктуре РЖД? Говорят, что восточный полигон перегружен.

— Проблема сильно преувеличена для сельхозгрузов. По соглашению Кузбасса с РЖД в год вывозится 60 млн тонн угля. Зерна же, с учетом всех вариантов доставки, — около 2 млн тонн. Дело не в емкости, а в очередности доступа.

Существуют правила недискриминационного доступа к инфраструктуре. Первая очередь — военные и мобилизационные грузы. Кузбасс добился, чтобы его по поручению президента переместили из нижней части очереди вверх. Хотя зерно тарифицируется гораздо лучше, железной дороге его возить выгоднее. Но оно на девятой строчке.

В это же время элеваторные емкости не строятся с той же скоростью, с какой растет производство зерна. Официальные данные об объемах единовременного хранения к действительности мало имеют отношения. Региональные министры суммируют все склады, но технологически так не работает: всегда есть нюансы, выбытия из эксплуатации. Ключевой показатель — это динамика выгрузки в сезон.

Вагоны-зерновозы на железнодорожной станции.

Altapress.ru

Девятая очередь для продукции, профицит которой достиг 8-9 млн тонн, — это атавизм. Переструктурирование перевозок именно в номенклатуре дает огромный эффект. Мы проводили расчеты в Институте экономики СО РАН. На горизонте семи лет из-за осложнения доступа зерновиков к инфраструктуре получаем 300 млрд рублей недовложений в Сибири. Я называю нижнюю планку, по другим методикам цифры еще выше.

Нужно редактировать постановление правительства. Угольщики, производители удобрений, пиломатериалов смогли добиться своего, а чем зерновики хуже? Я как представитель отрасли этим занимаюсь. Но нужно, чтобы и губернаторы об этом говорили.

— Где цифровизация улучшает жизнь экспортерам, а где – не очень?

— Цифровые сервисы нужны для прослеживаемости цепочек поставок. Задача государства здесь, во-первых, обеспечить корректную налогооблагаемую базу. Во-вторых, бороться с контрафактом и контролировать качество — у стран-импортеров очень строгие требования, и на одном неудачном примере можно потерять доступ к целому рынку. С этой точки зрения я полностью поддерживаю цифровизацию.

Но на практике исполнение вызывает желание ее улучшить. В сельском хозяйстве насчитывается около 15 государственных транзакционных систем.

Если говорить именно об экспорте, мы в основном сталкиваемся с системой «Мой экспорт». Здесь уже попроще: выписываем фитосанитарные и другие сопроводительные документы. Скорость их выдачи увеличилась, это повышает культуру работы. Издержки, конечно, есть, но они не всегда измеряются деньгами. В целом механизм абсолютно разумный. Но он не должен бесконечно разрастаться — алгоритмы нужно упрощать, дублирование убирать.

«Только транспортная фора нас спасет»

— Что сегодня самое опасное в экспортной сделке для Алтая и Сибири? На чем чаще всего теряем маржу и как ее сохранять?

— У каждого свой болевой порог. Но первое, над чем надо работать, — это гибкое транспортное тарифное регулирование. Мы из Сибири едем не во все страны, у нас четкий наклон на восток. Бороться за рынки приходится только ценой. А цена контракта часто наполовину состоит из провозной платы, хоть и банки тоже «стригут».

Например, зерно осенью стоит 10 тыс. рублей за тонну, из которых до Владивостока доехать — 7 тыс. Интересно, что сельхозпроизводитель работает год, а железная дорога везет две недели.

Это для нас вентиль с кислородом. Во-первых, мы претендуем на новые рынки. Во-вторых, здесь важна стабильность: нельзя один год экспортировать, а на следующий не пройти по конъюнктуре. Куда тогда девать зерно? Людям нужны живые деньги — зарплату выдать, банку долг погасить.

Здесь градусник должен быть в руках государства. Каждый бизнес выживает в одиночку», но регуляторы все равно создают «климатические» условия.

Поля. Алтайский край. Сельское хозяйство. Урожай. Рапс.

Дмитрий Лямзин

Коллеги в Минсельхозе достаточно отзывчивые, команда динамичная. Нас слышат, заместители министра постоянно присутствуют в регионах. Им, может быть, не хватает информации или альтернативной оценки, кроме данных Росстата. Но с ними можно поделиться.

Для Сибири транспорт — все. Мы находимся в мешке, в центре страны, до ближайших зарубежных потребителей — 5 тыс. километров. Урожайность в Краснодаре — 80 центнеров, у нас — 25–30, а период производства одинаковый. Нам поможет только транспортная фора.

Также необходимо заниматься рыночными компетенциями. Самая дорогая вещь в этом бизнесе — не неумение производить, а понимать, что ты с этим делаешь потом.

Мы экспортируем как страна всего 25–26 лет. Есть государства, которые делают это столетиями, — начиная от видов и форм контрактов под разные психотипы и психологию. У них уже проиграны разные ситуации. А у нас пока все в режиме «вкл-выкл»: продать, купить, по какой цене. Риски заложены по-разному: сильно рискуешь — много выигрываешь, мало рискуешь — хватает на базовые вещи.

Этому вузы, к сожалению, не учат. Это чистая практика. И молодежь, к слову, сегодня очень быстро интуитивно познает эти механизмы. Делайте ставку на свежие мозги, больше загружайте. И, собственники, не отдаляйтесь от бизнес-процесса: штурвал бросать нельзя.

День сибирского поля — 2023.

Анна Зайкова

«Лучше маленьким кораблем примкнуть к большому»

— Какова роль малых и средних хозяйств в экспортной цепочке? Как малому хозяйству, допустим, из Алтайского края, войти в экспорт, если нет масштаба и своей логистики? Стоит ли идти в кооперацию с соседями или проще работать через трейдера?

— Роль малых и средних хозяйств недооценена. Человеку с малой формой много не надо, он готов вырабатывать стабильную позицию, если заранее будет знать, что именно делать и сколько заработает. Но такую информацию с места не увидишь.

Формировать совместные партии в кооперативах? Сложно, есть определенный кризис доверия. Даже в подъезде жильцы не всегда могут проголосовать — нужны почтовые ящики или нет. А что говорить, когда речь идет о деньгах?

Трейдер сегодня — это не спекулянт, как раньше. Налоговая служба их «выжгла», людей с чемоданами больше нет. Вся цепочка поставок стала преимущественно прозрачной.

Поэтому надо стремиться к производственной кооперации вместе с трейдерами. Они на свой риск знают прогноз спроса. Они говорят, сеять в этом году гречиху или нет, анализируя баланс рынка. Ты как производитель этого не видишь, а трейдеры чувствуют, потому что они постоянно в этой работе.

Рынок очень волатильный, привязан к валюте, к суточным изменениям, к ожиданиям — никогда не угадаешь. Лучше маленьким кораблем примкнуть к большому. Работать с интеграторами, профессиональными участниками.

Пересмотр роста. Сельское хозяйство Алтайского края в 2026 году пройдет через инвестиции и трансформации